пятница, 14 июля 2017 г.

Keepers of the island. Travelogue about the island of Corfu.

Greece, Corfu, Kerkira,Греция, Корфу, Керкира


Keepers of the island. Travelogue about the island of Corfu.

Greece, Corfu, Kerkira,Греция, Корфу, Керкира


Хранители острова. Путевые заметки об острове Корфу.

Greece, Corfu, Kerkira,Греция, Корфу, Керкира


Approaching the holiday period and again in the soul sound nostalgic strings for the island of Corfu. At the moment my only ambition is to step ashore and into one of those carnival fiacres which will draw me through the coils and loops of the old Venetian fortress into the town of Corfu.
Близится период отпусков и опять в душе звучат ностальгические струны по острову Корфу.  Сейчас моя единственная цель – шагнуть на берег и сесть в один из карнавальных фиакров, который будет тащить меня через витки и петли старой Венецианской крепости в городе Керкира.






I will not be mistaken if I say that any island on earth has its patron. The name of the island - Kerkyra - is associated with the ancient myth of the nymph Kerkyra and Poseidon. Kerkira, the daughter of the river Asopos, fell in love with Poseidon, who transferred her to this island and named him in her honor - Kerkira. But the real patron of the island in the pre-Christian era was the Medusa of the Gorgon.
Я не ошибусь, если скажу, что любой остров на земле имеет своего покровителя. Название острова – Керкира - связано с античным мифом о нимфе Керкира и Посейдоне. Керкира, дочь реки Асопос, влюбилась в Посейдона, который перенёс её на этот остров и назвал его в её честь – Керкира.   Но настоящим покровителем острова в до христианскую эпоху была Медуза (Медуса) Горгона.


Nyph Kerkira and Poseidon.Нимфа Керкира и Посейдон


You should go and visit the Medusa in the Corfu Museum. The Medusa, more than life-size, is something which pro­foundly hushes the mind and heart of the observer who is not insensitive to myth embodied in sculpture. The insane grin, the bulging eyes, the hissing ringlets of snake-like hair, the spatulate tongue stuck out as far as it will go - no wonder she turned men to stone if they dared to gaze on her!
Вы должны навестить Медузу в музее Корфу. Медуза, более чем в натуральную величину, является тем, что глубоко успокаивает ум и сердце наблюдателя, который не безразличен к мифу, воплощённому в скульптуре. Безумная усмешка, выпученные глаза, шипящие локоны змеиных волос, язык лопаточкой высунулся до самого конца - неудивительно, что она превращала людей в камни, если они осмеливались на неё взглянуть!


Medusa Gorgona. Медуза Горгона.


She has a strange history, which is not made easier to understand by the fact that several versions of it exist. It is somehow appropriate that in her story we should come upon the name of Perseus, who per­formed a ritual murder on her, shearing off her head with a scimitar provided by Hermes. It was, in fact, a murder per­formed with the full complicity of the Olympians; the equip­ment for such a dangerous task (one glance and he would have been marmorealized) consisted of a helmet of invisibility (courtesy of Hades), winged sandals for speed (the Graiae daughters) and a sack for the severed head. However, it is with Perseus that the confusion of the myths begins and the traveler starts swearing at the unrelieved prolixity of the material, its vagueness, and indeed its incomprehensibility.
У неё странная история, которую нелегко понять из-за того, что существует несколько её версий. Как-то уместно, что в ее истории мы должны найти имя Персея, который совершил ритуальное, отрубив ей голову ятаганом, предоставленным Гермесом. Это было, по сути, убийство, совершенное при полном соучастии олимпийцев; оборудование для такой опасной задачи (один взгляд, и он был бы превращён в мрамор) состоял из шлема невидимости (любезность Аида), крылатых сандалий для скорости (дочерей Грайа) и мешка для отрезанной головы. Однако именно с Персеем начинается путаница мифов, и путешественник начинает ругаться на необозримую многословность материала, его неопределённость и даже непостижимость.


Perseus. Персей.


Two factors come into play here which are very Greek. The richness and incoherence of Greek myth arise because succes­sive waves of invaders brought new versions, or even different grafts, with them to enrich a composite already extremely old, which had filtered by slow osmosis from places as far away as India, perhaps even China. A vast palimpsest of myths and tales to which real people had become attached, in which real figures had become entangled. Men became kings, and then gods even in their own lifetimes (Caesar, Alexander, for example). When Pausanias came on the scene - already terribly late in the day (the second century ad) - he was shown the tomb of the Medusa's head in Argos and assured that she had been a real queen famous for her beauty. She had opposed Perseus and ... he cut off her head to show the troops. In Apollodorus's ver­sion, however, she upset the touchy Athena, who organized the revengeful killing out of spite - and also because she wanted the powerful, spine-chilling head for her own purposes. Perseus (Athena was almost as affectionate towards him as towards Odysseus) skinned the Medusa as well, and grafted the horrid relic of the insane mask to the shield of Athena.
This is a different story.
Здесь играют роль два чисто греческих фактора. Богатство и непоследовательность греческого мифа возникает из-за того, что последовательные волны оккупантов приносили новые версии или даже различные имплантаты, обогащая композицию, и так уже очень древнюю, которая фильтруется медленным осмосом из таких удалённых мест, как Индия, возможно, даже Китай. Огромный палимпсест мифов и сказок, к которым привязались настоящие люди, в которых запутались реальные фигуры. Мужчины стали королями, а затем богами даже при их собственной жизни (например, Цезарь, Александр). Когда на сцену вышел Павсаний – в уже невероятно запоздалые дни (второе столетие нашей эры) - ему показали гробницу головы Медузы в Аргосе и заверили, что она была настоящей королевой, знаменитой своей красотой. Она выступила против Персея и ... он отрезал ей голову, чтобы показать войскам. В версии Аполлодора, однако, она огорчила обидчивую Афину, которая организовала мстительное убийство из злости, - а также потому, что ей было нужно могущество, голова леденящая кровь до позвонков, для ее собственных целей. Персей (Афина была почти столь же привязана к нему, как и к Одиссею) также содрал кожу с Медузы и укрепил страшную реликвию безумной маски на щит Афины.
Это совсем другая история.

There are several other episodes among the different biog­raphies of our Gorgon. In Hesiod's poem, she fell in love with the rippling blue hair of Poseidon and gave herself to him in the depths of the sea. The trouble started there.
Of the two children born, one was Pegasus, who afterwards flew to Olympus to live on at the side of Zeus – a symbol of aesthetic fancy, creative invention. However, in the Hesiod version too Athena guided the hand that performed the deed; Perseus turned away his face for fear of the eyes, letting Medusa's head mirror itself in the shield he had been given.
Есть несколько других эпизодов из разных биографий нашей Горгоны. В поэме Гесиода она влюбилась в рябь синих волос Посейдона и отдалась ему в глубинах моря. Неприятности начались там. Из двух рождённых детей, один был Пегас, который потом улетел на Олимп, чтобы жить на стороне Зевса - символ эстетической фантазии, творческий вымысел. Однако в версии Гесиода Афина также руководила рукой, совершившей этот акт; Персей отвернулся от него из-за боязни глаз, позволив голове Медузы запечатлеть себя на щите, который ему дали.

The prolixity and apparently basic inconsistency of so much polytheistic material is exasperating, and tends to give travellers in Greece a kind of vertigo. Prolix without precision, self-contradictory more often than not, these gods and goddesses simply confuse one. When monotheism came into being and imposed the rigid rules of its beliefs upon this chaos, much of the old religion went underground, only to re-emerge in new forms. Looking at the Corfu Medusa and reflecting on her Greek origins (she is dated 570 bc) one is inclined to think that she would be better interpreted in terms of Indian yogic thought than in any other way. It is not neces­sary to ask if some new, free interpretation like this is valid – in this domain it is every man for himself. Increasingly one is forced to read one's own fair meanings into all this stratified jumble of myths.
Многословность и, по-видимому, основная несогласованность такого количества политеистического материала вызывает раздражение и, как правило, даёт путешественникам в Греции своеобразное головокружение. Многословности без точности, противоречат сами себе, чаще, чем не противоречат, эти боги, и богини просто запутывают. Когда монотеизм возник и навязал жёсткие правила своих верований в этом хаосе, большая часть старой религии ушла в подполье, только чтобы вновь появиться в новых формах. Глядя на Корфуанскую Медузу и размышляя о ее греческом происхождении (она датируется 570 г. до н.э.), вы склонны думать, что ее лучше интерпретировать с точки зрения индийской йогической мысли, чем каким-либо другим способом. Нет нужды спрашивать есть ли новые свободные трактовки подобные существующей – в этой области каждый сам за себя. Все чаще приходится читать собственные справедливые трактовки во всем этом расслоении нагромождения мифов.

The belt of snakes Medusa wears is significant and would provide the yogic interpretation with a point of departure - for they are bearded, and look like sacred hamadryad king-cobras -a symbol of the ancient yogas of the highest grade, Raja Yoga. This path to the perfected consciousness was known and expounded long before the Medusa came. To the Indian sages, the source of this perfected consciousness lay slumbering, coiled like a spring at the root of the spine in the vestigial and obsolete bone called the os coccyx. (Curious that in the Jewish holy books the same bone is described as the bone of prophesy.) Anyway, the art of yoga is to awake this slumbering snake and let it rise, like mercury in a thermometer, to the skull, where it realizes the alchemically perfect consciousness - the highest consciousness of which man is capable. The two snakes of man's basic (even genetic) dichotomy spiral round the cen­tral column and pass the holy influence up through a number of stations. (Perhaps the Stations of the Cross in Catholicism descend from here?) Yoga means yoke, and the two primordial forces are yoked and, when perfectly married, reach simul­taneously the ultimate experience - the blinding zenith of Nirvana. Our modern medicine still retains the symbol of the caduceus, though the meaning has long since been forgotten. (The pine cone which tops the white wand in Greece once represented the all-seeing pineal eye.) But where the devil is Medusa in all this Jungian rigmarole?
Пояс Медузы из змей носит знаковый характер и обеспечивает отправную точку йогической интерпретации - поскольку они бородатые и выглядят как священные гамадрадские королевские кобры - символ древних йог высшего уровня, Раджа-йоги. Этот путь к совершенному сознанию был известен и изъяснён задолго до прихода Медузы. Для индийских мудрецов источник этого совершенного сознания лежал дремлющим, свернувшись спиралью, как пружина, в корне спинного хребта в рудиментарной и устаревшей кости, называемой осцилляторным копчиком. (Любопытно, что в еврейских священных книгах та же кость описана как кость пророчества). Так или иначе, искусство йоги состоит в том, чтобы разбудить эту дремлющую змею и поднять ее, подобно ртути в термометре, к черепу, где она реализует алхимически совершенное сознание - высшее сознание, на которое человек способен. Две змеи человеческой (даже генетической) дихотомии вращаются вокруг центральной колонны и передают святое влияние через ряд станций. (Может быть, отсюда исходят Крестовые остановки в католицизме?) Йога означает иго, и две изначальные силы запряжены в ярмо и, будучи только полностью объединённые, одновременно достигают конечного опыта - ослепляющего зенита Нирваны. Наша современная медицина до сих пор сохраняет символ кадуцея, хотя смысл уже давно забыт. (Сосновый конус, который занимает верхнюю часть белой палочки в Греции, когда-то представлял собой всевидящий шишковидный глаз). Но где дьявол - Медуза во всей этой юнгианской канители?

Not far to seek. All the sacred writings emphasize how deli­cate and how dangerous this procedure is. When it fails, as perhaps it has done very often in the past, because the stress on human nerves is too great, or the techniques perhaps faulty -the result must have been madness. On the distorted face of the Gorgon we see something like an attack of acute schizophrenia. (She foundered in the ocean of the subconscious as symbolized by her love affair with Poseidon.) The hissing hair symbolizes a short circuit, a discharge of electricity - ideas which have over­whelmed her mind. In fact the mask of Medusa is something to propitiate, to conjure away, a dreadful failure of this yogic pro­cess. The scared boy hero, Perseus, head turned away, performs a clumsy act of exorcism; today they try electro-convulsion therapy for such terrifying hypomanias. But the old fear of madness is still there, still rivets us; the glare of a lunatic still turns us to stone. Can we see her then as something like our modern charms against the Evil Eye - the blue beads we find affixed to the dashboards of taxis or the prams of small children? It is suggestive too that in Medusa's case Athena received not only the head and skin, but also two drops of blood - one of which caused instant death, and the other of which was life-giving. The latter found its way into the hands of Aesculapius the healer, and with it he performed wonders, even raising the dead. We see then that certain notes are struck which chime with the ideas of duality, and healing. The old Gorgon reminds us of the ancient methods men chose to perfect themselves, and of the dangers which must be faced in order to achieve full selfhood.
Далеко ходить не надо. Все священные писания подчёркивают, насколько деликатна и насколько опасна эта процедура. Когда это терпело неудачу, как, возможно, это случалось очень часто в прошлом, потому что стресс на человеческих нервах слишком велик, или методы, возможно, ошибочные - результатом должно быть становилось безумие. На искажённом лице Горгоны мы видим что-то вроде приступа острой шизофрении. (Она погрузилась в океан подсознания, как символизирует ее любовная интрига с Посейдоном).  Шипящие волосы символизируют короткое замыкание, разряд электричества - идеи, которые переполняют ее разум. На самом деле маска Медузы – это что-то чтобы умилостивить, отколдовать прочь, ужасный провал этого йогического процесса. Испуганный мальчик-герой, Персей, отворачивается от головы, совершает неуклюжий акт экзорцизма; сегодня они пытаются провести электросудорожную терапию для такой ужасающей гипомании. Но старый страх сумасшествия до сих пор там, до сих пор приковывает нас; лунатические блики по-прежнему превращает нас в камень. Мы можем видеть её как что-то вроде наших современных оберегов от сглаза - синий бисер мы находим прикреплённым к панели такси или коляскам для маленьких детей? Наводит на размышления также, что в случае с Медузой Афина получила не только голову и кожу, но и две капли крови, одна из которых вызывала мгновенную смерть, а другая была живительной. Последняя попала в руки исцелителя Асклепия, а с ней он совершал чудеса, даже воскрешал мёртвых. Тогда мы видим, что звучат определённые ноты, которые перекликаются с идеями двойственности и исцеления. Старая Горгона напоминает нам о тех древних методах, которые люди выбирали для себя, и об опасностях, с которыми можно столкнуться, чтобы достичь полной самости.

Weighed down with these thoughts and quite unprovable theories, one sits in the little museum and allows the eman­ations of the Gorgon to sweep over one. The first shock of the insane grin is over. She is there not to cause madness but to avert it. And in the greyness of the approaching evening her smile hangs upon the wall full of tragic resonance. The severed head found its place on the shield of Athena, and was used in battle to shock and dazzle the foe. The skin, like the skin of the snake in all ancient beliefs, was a symbol of renewal after death, a symbol of immortality. There are other good things in the little museum but nothing which has such a strong vibration; Medusa is indeed the second warden of Corfu, and her existence provides an insight into the nature of the ancient Greek world which one continues to encounter as one journeys on among the islands. In all the various extant versions, her attributes are rather stylized - there are versions of the head in Sicily (from the temple of Selinus) and also among the sculptures of the Acropolis. The little horse, Pegasus, the winged fancy of the creative spirit, was the only creature to escape the general carnage and take refuge among the Olympians; dare we suppose that it represents, as a saving grace, that part of her gift which  realized itself in high poetry and invention? We cannot be sure, but it seems a likely interpretation.
Отягощённый этими мыслями и совершенно недоказуемыми теориями, некто сидит в небольшом музее и позволяет эманации Горгоны захлёстывать его. Первый шок от безумной усмешки закончился. Она существует не для того, чтобы вызвать безумие, а чтобы предотвратить его. И в серости приближающегося вечера ее улыбка висит на стене, полной трагического резонанса. Отрубленная голова нашла своё место на щите Афины и использовалась в сражении, чтобы потрясти и ослепить противника. Кожа, как кожа змеи во всех древних верованиях, была символом обновления после смерти, символом бессмертия. В маленьком музее есть и другие хорошие вещи, но ничто не обладает такой сильной вибрацией; Медуза - действительно второй надзиратель Корфу, и ее существование даёт представление о природе древнегреческого мира, с которым каждый продолжает сталкиваться, путешествуя по островам. Во всех существующих версиях ее атрибуты довольно стилизованы - есть версии головы на Сицилии (из храма Селинуса), а также среди скульптур Акрополя. Маленькая лошадка, Пегас, крылатая фантазия творческого духа, была единственным существом, избежавшим общей бойни и укрывшейся среди олимпийцев; осмелимся ли мы предположить, что она представляет в качестве спасительной благодати ту часть ее дара, которая воплощалась в высокой поэзии и изобретательности? Мы не можем быть уверены, но это похоже на вероятную интерпретацию.

Yes, it is here, face to face with the Corfu Medusa, that you begin to realize the almost unimaginable antiquity of the Greek land and the Greek tongue. Modern Greece is only one hundred and fifty years old by today's reckoning; the three hundred years of Turkish rule seem to have had only a superficial effect. But what a very ancient modern little country it is - for one can see the shadow of the ancients shining through the fabric of modern Greek life. The Romans for all their marvellous engineering could not help feeling that they were hollow copies of something better.
They became antiquaries rather than historians, and we are glad of it. How much of our knowledge of Greece do we owe to Pausanias who documented all he saw as late as the second century ad? But by the time he came on the scene, how much had disap­peared?
Именно здесь, лицом к лицу с Медузой Корфу, вы начинаете понимать почти невообразимую древность греческой земли и греческого языка. Современная Греция насчитывает только сто пятьдесят лет по сегодняшнему расчёту; Триста лет турецкого правления, похоже, имели лишь поверхностный эффект.
Но какая это очень древняя современная маленькая страна - ведь можно увидеть тень древних, пробивающихся сквозь ткань современной греческой жизни. Римляне при всей своей изумительной технике не могли не чувствовать, что они были пустые копии чего-то лучшего. Они стали антикварами, а не историками, и мы этому рады. Насколько мы знаем Грецию, мы обязаны Павсанию, который документировал все, что он видел, только во втором веке нашей эры? Но к тому времени, когда он появился на сцене, сколько исчезло?

But time went on, and Christianity began to push Gorgon away. The patron of the island was the Saint Spyridon.
Но время шло, и христианство стало отодвигать Медузу. Покровителем острова стал Святой Спиридон.


Greece. Corfu. Kerkira. Греция. Корфу. Керкира.


Who is Spiridion? He was born and lived as a shepherd in the mountains of Cyprus. When his wife died he buried his unhappiness between the four walls of a monastery, becoming immediately remarkable for his fineness of spirit and fidelity to God. As a bishop he took part in the great council of Nicea, where he gave miraculous testimony of the then disputed doctrine of the Trinity by casting a brick to the ground, where it immediately gushed fire and water in one.
Кто такой Спиридон? Он родился и жил, как пастух в горах Кипра. Когда его жена умерла, он похоронил своё несчастье между четырьмя стенами монастыря, став сразу замечательным благодаря своей крепости духа и преданности Богу. Будучи епископом, он принимал участие в великом Никейском соборе, где дал удивительное свидетельство спорного учения о Троице, бросив на землю кирпич, где тотчас же одновременно возникла вода и разгорелся огонь.


Saint Spyridon. Святой Спиридон.


A long life, many good works, and not a few miracles contributed to his subsequent popularity, so that when he died, this humble Bishop of Trymithion (he was well over ninety years old) had become revered almost as a saint.
Долгая жизнь, много добрых дел и немало чудес способствовали его последующей популярности, поэтому, когда он умер, этого скромного епископа Тримитиона (ему было уже более девяноста лет) почтили как святого.

He was buried: but the restless virtue in him could not waste in the earth—and now exhalations of sweetness from his coffin began to trouble the orthodox. A spray of red roses broke from his tomb —to-day still to be seen in Cyprus. These combined omens persuaded the religious to dig his body up—and no sooner was this done than Spiridion justified his resurrection by a miracle, entering, so to speak, into his posthumous life and career from the refuge of God Himself.
Его похоронили, но его неутолимая добродетель не могла расточаться в земле - и теперь выделения святости из гроба стало беспокоить православных. Брызги красных роз сорвались с его могилы, которые сегодня все ещё можно увидеть на Кипре. Эти комбинированные предзнаменования убедили верующих людей выкопать его тело - и только после этого Спиридон оправдал своё чудесное воскресение, входя, так сказать, в его посмертную жизнь и карьеру из убежища Самого Бога.

He had hardly a chance to settle down for when Cyprus fell to the Saracens his relics were removed to Constantinople; and when Constantinople itself was threatened by the locust hordes of the Moslem world he was once more forced to change his country of operations.
У него едва ли был шанс успокоиться, когда Кипр попал к сарацинам, его мощи были перенесены в Константинополь:  И когда самому Константинополю угрожали орды саранчи мусульманского мира, ему снова пришлось изменить свою рабочую страну.

At this time the Saint was in private ownership. A Greek, recorded as having been both priest and wealthy citizen, and whose name survives as Kalocheiritis, preserved him equally against the unbelieving Moslems and incipient decomposition. This Greek appears to have had some traffic in saints since at the same time he possessed the embalmed body of another saint — a lady of virtue  — Saint Theodora Augusta.
В это время святой был в частной собственности. Грек, записанный как священник и состоятельный гражданин, и чьё имя сохранилось как Калохоритис, сохранил его в равной степени от неверующих мусульман и начавшегося разложения. Похоже, что этот грек имел небольшую торговлю святыми, так как в то же время он владел забальзамированным телом другого святого - дамы добродетели - святой Феодоры Августы.

Kalocheiritis packed his two saints  in two shapeless sacks. He slung them, one on each side of his mule, and telling the curious that they contained animal fodder, crossed one fine spring morning into the enchanted landscapes of Greece.
Калохоритис упаковал двух своих святых в два бесформенных мешка. Он повесил их по обе стороны его осла и говорил любопытным, что они содержат корм для животных, в одно прекрасное весеннее утро перешёл в зачарованные пейзажи Греции.

The long conversations held between Augusta and Spiridion as they jolted over the bare mountain tied in sacks, are not recorded by the hagiographers — and indeed have aroused the curiosity of none besides myself.  I cannot believe however that such a long journey can have been passed without some exchange of theological pleasantries — though I do not claim the least gallantry or any such immodesty for Spiridion; but they could not have gone on together, day by day, roped like carrion in their stifling sacks, without feeling the necessity for speech. Paramythia in Epirus gave them refuge until 1456 when they were brought across the blue waters of the gulf to Corcyra, and laid in the chapel of Michael the Archangel.
Длинные беседы между Августой и Спиридоном, когда они тряслись по горам, завязанными в мешках, не были записаны агиографами - и в самом деле не вызвали любопытство ни у кого, кроме меня. Я не могу поверить, однако, что такое длинное путешествие можно было бы пройти без какого-либо обмена богословскими любезностями - хотя я не претендую на наименьшую галантность или какую-либо такую нескромность для Спиридона; но они не могли бы путешествовать вместе, день за днём, завязанные, как падаль в своих душных мешках, не чувствуя необходимости в речи. Парамития в Эпире дала им убежище до 1456, когда они были принесены через голубые воды залива на остров и положили в часовне Михаила Архангела.

      Here, it appears they decided to stay, the two saints. Perhaps the fecundity and beauty of the island appealed to them as much as the merry laziness of the natives. At all events here they have both withstood fire, siege and famine for several hundred years. When the Turks appeared with their menacing hordes it was the Saint who dispersed them disguised as a south-westerly squall; when epilepsy struck down the Armenian quarter it was Theodora who expelled it; and when the great plague of Naples selected Corcyra as a theatre of operations Spiridion is said to have sent it off to Naples with one contemptuous invocation, in the shape of a frightened black cat.
     Здесь, похоже, они решили остаться, эти двое святых. Может быть, плодородие и красоты острова привлекли их также как и весёлая леность местных жителей. Во всяком случае, здесь они оба выдержали огонь, осады и голод в течение нескольких сотен лет. Когда появились турки со своими грозными полчищами, именно Святой рассеял их, замаскированный под юго-западный шквал; Когда эпилепсия обрушилась на армянский квартал, Теодора изгнала его; И когда великая чума Неаполя выбрала Керкиру в качестве театра военных действий, Спиридион, как говорят, отправил её обратно в Неаполь с одним презрительным заклинанием в виде испуганной черной кошки.

         Owing to the rights of possession the Saint has passed through many hands. The three sons of Kalocheiritis, for example, inherited nothing beyond the two embalmed figures of their father.
        The two eldest were given a half share each in Spiridion, while the youngest was forced by law to accept Theodora entire. He was obviously not content with this arrangement since he very soon relinquished the lady to the community. Spiridion, however, was a source of revenue as well as awe. By 1489 his two half shares were united in the possession of Philip the grandson—who made an attempt to carry off the relic to Venice, obviously to increase his turnover. This suggestion threw the island into a ferment, and he was forced to allow the tears and entreaties of the Corcyreans to prevail. Spiridion stayed but it was not till 1598 that he got his own church.
    Из-за прав владения Святой прошёл через многие руки. Три сына Калохоритиса, например, не унаследовали ничего, кроме двух забальзамированных фигур своего отца.
          Два старших получили по половине Спиридона, а младший был вынужден, по закону, принять Феодору целиком. Он, очевидно, не удовлетворился этой договоренностью, так как он очень скоро отказался от дамы в общине. Спиридон, однако, была источником дохода, а также благоговения. К 1489 году его две половины были объединены во владении внука Филиппа - который предпринял попытку унести реликвию в Венецию, очевидно, чтобы увеличить свой оборот. Это предложение вызвало волнения на острове, и он был вынужден уступить слёзам и мольбам Коркирейцев. Спиридон остался, но только в 1598 году он получил свою церковь.


Greece. Corfu. Kerkira. Греция. Корфу. Керкира.


Greece. Corfu. Kerkira. Греция. Корфу. Керкира.


In the chapel of the church of his name he lies, looking a trifle misanthropic but determined, as befits one who has seen most sides of life on earth, and who is on equal terms with heaven. The sarcophagus is deeply lined and comfortable; he lies in hibernating stillness in his richly wrought casket, whose outer shell of silver is permanently clouded by the breath of the faithful who stoop to kiss it. The darkness swims with chalices and banners—all the garishness of Byzantine church-decoration. A style of art which is literal rather than figurative: the saint has a real nimbus of silver let into the canvas round his haunted oval face. Eyes of black olive stare unrepenting down from every wall.
В часовне церкви его имени он лежит, глядя на мелочную мизантропию, но решительно, как и подобает тому, кто видел большинство сторон жизни на земле и кто находится на равных с небом. Саркофаг глубок и удобен; он лежит в спящей тишине в своей богатой кованой шкатулке, чья внешняя оболочка из серебра постоянно покрывается пятнами от дыхания верующих, которые склоняются, чтобы поцеловать его. Тьма плывёт в чашах и знамёнах - все это броскость византийского церковного убранства. Стиль искусства, который является буквальным, а не образным: у святого есть настоящий серебряный нимб, вправленный  в полотно вокруг его обеспокоенного овального лица. Черные оливковые глаза пристально смотрят на нераскаивающихся с каждой стены.


Greece. Corfu. Kerkira. Греция. Корфу. Керкира.





Saint Spyridon. Святой Спиридон.


The saint lies quite composed in his casket. He is a mummy, a small dried-up anatomy, whose tiny feet (clad in embroidered slippers) protrude from a vent at the bottom of his sarcophagus.
         If you are one of the faithful you may stoop and kiss his slippers. He will answer your prayers.
Святой совершенно спокойно лежит в его гробу. Он мумия, маленькие высушенные кожа да кости, чьи крошечные ноги (в вышитых тапочках) торчат из вентиляционного отверстия на дне его саркофага. 
Если вы один из верующих, вы можете опуститься и поцеловать его тапочки. Он ответит на ваши молитвы.


Saint Spyridon. Святой Спиридон.


Saint Spyridon. Святой Спиридон.


Saint Spyridon. Святой Спиридон.


         To use his name in an oath is to bind yourself by the most solemn of vows, for St. Spiridion is still awake in Corcyra after nearly two thousand years on earth.
He is the Influence of the island.
Использовать его имя в клятве - это связать себя самыми торжественными обетами, потому что Святой Спиридон все еще бодрствует в Керкире после почти двух тысяч лет на земле.


Он Влияние острова.


Greece. Corfu. Kerkira. Греция. Корфу. Керкира.

вторник, 9 мая 2017 г.

People of the Moon. Travel notes about France.

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

People of the Moon. Travel notes about France.

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.


Люди Луны. Путевые заметки о Франции.


Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

“Having learnt early to suffer, we suffer not at all. The cruellest torment does not make us tremble; and we shrink from no form of death, which we have learned to scorn … Well can we be martyrs but confessors never. We sing loaded with chains and in the deepest of dungeons. We are gipsies!”

«Сызмальства приученные к страданиям, мы обретаем стойкость. Самая жестокая пытка не заставит нас трепетать, нас любая смерть не страшит, ведь мы привыкли презирать ее. Из нас могут получиться мученики, но исповеди от нас не ждите. И в цепях, и в самых мрачных казематах мы не перестаём петь. Ведь мы цыгане

After the flowering meadows of the mountain plains of Provence Camargue look dull and monotonous - country of marsh and rivulet and lake where flies and mosquitoes abounded. Impressions from an endless series of small seaside towns quickly merge in consciousness into one com and do not know what can attract your attention.

После цветущих лугов горного Прованса равнины Камарга выглядят уныло и однообразно - страна болот, речек и озёр, где полно мух и москитов. Впечатления от бесконечной череды маленьких приморских городков быстро сливаются в сознании в один ком и уже не знаешь, что может привлечь твоё внимание. 



But it was fate so we stopped for the evening in the town of Saintes-Maries-de-La-Mer. It's hard to say what was the reason – maybe a desire to see the bird Park, maybe  see the Black Madonna.


Но так было угодно судьбе, чтобы мы остановились на вечер в городке Сент-Мари-де-ла-Мер. Трудно сказать, что тому было причиной – толи желание посмотреть орнитологический парк, толи увидеть Чёрную Мадонну.

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

The town itself is nothing unusual: along the waterfront two-storey house - mostly cheap hotels, a few shops... a variety of cafes and restaurants.... huge sandy beaches, the breakwaters are composed of boulders; a small pier for berthing of small fishing boats; the city's Bullring and unusual Church, more like a fortress.

Сам городок – ничего необычного: вдоль набережной двухэтажные дома - преимущественно недорогие отели; несколько магазинчиков… множество кафе и ресторанов…. громадные песчаные пляжи, для защиты которых сложены волнорезы из валунов; небольшие пирсы для стоянки маленьких рыбацких катеров; городская арена и необычного вида церковь, больше похожая на крепость.

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

And, nevertheless, this town was not so simple ....

И, тем не менее, этот городок оказался не так прост….

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

The city's arena, which still hosts bullfights. And next to it a sculpture of a bull breaking through the fence of the arena.... Don't forget that  Camargue – country of the sturdy brown bulls of the locality which were raised as cockade fighters for the Provençal bull rings.Here too the characteristic cowboy of the land, the gardien, prevailed with his broad-brimmed sombrero and the trident which he sported like a sceptre of office. The prototype for the sculpture was a bull named Sanglier. Linger a while beside her and listen to the sad story associated with him.

Вот городская арена, на которой до сих пор проводятся бои быков. А рядом с ней скульптура быка пробивающего ограждение арены…. Не забывайте, что Камарг – страна, где разводят крепких коричневых бычков, выведенных специально для арен Прованса, а героем в этих краях был здешний ковбой, gardien, в широкополом сомбреро и с трезубцем вместо скипетра. Прототипом для скульптуры послужил бык по кличке Бирюк. Задержитесь ненадолго около неё и послушайте печальную историю с ним связанную. 

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

The tale of Julio, the gipsy poet. The story of his legs.

История Хулио, цыганского поэта. История его ног.

It was now that she told them the tale of Julio, the gipsy poet, and the story of his legs. He had been the only child produced by the Mother and nobody knew what his origins were for She had never been seen to “accept” a man in her caravan. It was understood that such a weakness would have in some way qualified her “sight”, diminished her powers of prophesy. Julio grew up into a godly magnificence, physically of fine stature, and composed as if he had already lived on earth before. Not to mention une sexualité à tout va … He made up for his mother’s shortcomings and had all the beauties of the tribe in love with him.

Он был единственным ребёнком у Матери табора, и никто не знал его отца, потому что никто не видел, чтобы Она «принимала» в своей кибитке мужчину. Ясно, что такая вот чувственная слабость не могла не сказаться на её «провидческом» даре, не могла не сузить границы ее предсказаний. Хулио вырос прекрасным, как бог, великолепно сложенным физически и до того невозмутимым, словно он уже когда-то жил на земле. Это не считая ипе sexualité à tout va … Он как бы компенсировал изъяны своей матери, и все красавицы табора страдали по нему.

He became the tribal bard, so to speak, though among gipsies there is no such thing. His compositions were improvised to the guitar but the words were so striking they became popular sayings. He still lives on in quotation, so to speak.

Со временем он стал бардом своего табора, если так можно выразиться, потому что у цыган нет такого понятия. Он пел под гитару, и слова его песен были настолько хороши, что потом их повторяли как поговорки. И, если так можно выразиться, он все ещё живёт в них.

But it was not only love-making that Julio favoured, he was also an athlete and enjoyed cattle-rustling and cockade-snatching – the variety of bull-fighting favoured by all Provence. He liked the taste of danger in the cockade fight and became a champion – unusual for a gipsy.

Однако не только в любви Хулио был первым. Он был настоящим атлетом и получал удовольствие от всех видов боев, точнее, игр с быком, которые исстари существуют в Провансе. Ему нравился вкус опасности в схватке за кокарду, и он даже стал чемпионом, первым из цыган.

Then came his downfall. He was matched against the famous bull Sanglier who was also a champion, and a fierce combat ensued. Julio almost flew in this battle, and the old bull used every trick in his repertoire, for he was a seasoned defender of the little red cockade. Then came the climax. Julio slipped as he came to the barrier and lost his advantage over the bull. Sanglier bustled him to the barricades and with an experienced maliciousness savaged him.

А потом его настигло поражение. Ему пришлось сразиться со знаменитым быком по кличке Бирюк, тоже чемпионом. Они сошлись в жестоком поединке. Хулио едва не летал по арене, да и старый бык использовал все известные ему трюки, а трюков он знал множество, ведь он не один год защищал маленькую красную кокарду. Наконец наступила кульминация. Хулио поскользнулся, приблизившись к барьеру, и потерял превосходство над быком. Бирюк погнал его к заграждениям и со злобой, накопленной за долгие годы, стал безжалостно бить копытами.

When you are passing in the Camargue and you come across the tomb of this heroic Homeric animal, say a prayer for the ghost of Julio for he had both legs so badly crushed against the barrier that they were forced to amputate them.

Когда вы будете бродить по Камаргу и вам попадётся памятник этому героическому животному, достойному гомеровских персонажей, помолитесь о тени Хулио, у которого были так переломаны ноги, что пришлось их отрезать. 

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

All thought he would die of misery and physical humiliation but after a period of despair, during which he selected and rejected every form of suicide, he took on a new life. His poetry increased in vigour and gravity. He had asked for his legs back, and these he had beautifully embalmed as an ex voto for Saint Sara. They were placed in the grotto with the spring at the Pont-du-Gard and a cult of fertility grew up about them.

Все думали, он умрёт от тоски и унижения. Но, пережив отчаяние, когда он то обдумывал, как лучше покончить с собой, то превозмогал это желание, Хулио зажил по-новому. Его стихи стали мощнее, трагичнее. Он попросил отдать ему его ноги и отлично забальзамировал их — ex voto святой Саре. Их, в качестве дара, поместили в грот около Пон-дю-Гар, где бьёт родник — вот так возник здешний культ плодородия.

But this was after his death, for he lived on for a number of years just as a stump of flesh with arms, and strangely enough his success with the women increased rather than diminished. He never wanted for women. It was said that the infertile conceived after a love-bout with Julio. All the sexual power of his lost legs seemed to have entered his member. It grew enormous, he was in permanent erection it seemed. I went to him myself once or twice out of curiosity and he was extraordinary. He seemed to bore to the very heart of the orgasm – the psyche’s point of repair, the site of its sexual health.

Однако это произошло уже после смерти Хулио, который несколько лет прожил как обрубок; правда, что удивительно, он стал пользоваться ещё большим успехом у женщин. У него не было недостатка в любовницах. Говорили, что бесплодные женщины зачинали после одной близости с ним. Вся сексуальная сила его ампутированных ног перешла в детородный орган. Он стал огромным, и, похоже, постоянно находился в состоянии готовности. Он был потрясающим. Казалось, он научился достигать самой сердцевины оргазма — духовной стадии исцеления, стадии сексуального здоровья.

With the missing legs one could see that the spinal column was really a sort of Giant’s Causeway towards the yogic self-comprehension – the kundalini, serpent-erect business. Julio had imbibed this from his mother’s milk. I myself realised for the first time that sex is not dying, it is coming of age with the freedom of the woman. Its real secrets are as yet only half-fathomed in the West. The mathematics of the sexual act remain obscure.

Понятно было, что при отсутствии ног, низ позвоночного столба у него походил на гигантскую плотину, порог самопостижения, в трактовании йоги — кундалини, свернувшееся, как змея, желание. Хулио впитал это с молоком матери. Секс совсем не умирает, а с незапамятных времён он таится в свободе женщины. На Западе его настоящие тайны ещё только начинают открываться. Математические тайны сексуального акта мы, европейцы, пока не постигли.

But, let's return, as they say, to our sheep ...

Но, вернёмся, как говорится, к нашим баранам…

Camargue is a place where in the spring and winter months the MISTRAL is dominant, on the plains grazing herds of bulls and semi-wild horses - the little white palaeolithic steeds which the poets of the place always saw in terms of a foam flowing over the land like waves on the blue sea which lay ahead, the crown of their journey, the church of Saint Sara.

Камарг – это местность где в весенние и зимние месяцы господствует МИСТРАЛЬ, на равнинах пасутся стада быков и полудиких лошадей - маленьких, белых, палеолитических, воспетых местными поэтами, которые всегда сравнивали их с дымом, летящим над землёй, и который, в свою очередь, волнуется, словно синее море. Море же бьётся о берег, словно вожделенный короной, увенчанный храмом Святой Сары. 


In the year 40, Rome decided to get rid of the relatives and friends of Jesus Christ, planting them all on a ship without sails and oars and poisoning into a distant voyage. A long while ship swayed on the waves until it sank during a severe storm. On the boat, from the sinking ship, Maria Magdalena, Maria Salomia, Maria Yakovleva, Martha, Lazarus and Maximilian managed to escape. After a while the boat was at the shore near the small village.

В 40-м году Рим решил избавиться от родных и  близких Иисуса Христа, посадив их всех на корабль без парусов и вёсел и отравив в далекое плавание. Долго корабль качался на волнах пока не затонул во время жестокого шторма. На лодке, с тонущего корабля, удалось спастись Марии Магдалене, Марии Саломии, Марии Иаковлеве, Марте, Лазарю и Максимилиану. Через некоторое время лодку вынесло к берегу у небольшой деревушки. 

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

It so happened that at this time there were nomadic Roma encampment, at the time still pagans. One of the gypsies named Sarah, who possessed the esoteric wisdom of her people, had a vision that she should help people in the exciting sea to land on the shore. When she came to the sea, she actually saw the boat with people who did not know how to get ashore. Then she threw her dress into the water, the power of prayer turning it into a raft and floated it to the needy people in the sea. Reaching the boat, she helped the saints to safely get to shore, and they drew her into the Christian faith. She became the first Christian among the Gypsies. So Sarah became the servant of the two Marys and helped them to baptize their countrymen to Christianity gradually turned and the other gipsies.

Случилось так, что в это время здесь стояли табором кочевые цыгане, тогда ещё язычники. Одной из цыганок по имени Сара, обладающей эзотерической мудростью своего народа, было видение, что она должна помочь людям в волнующемся море пристать к берегу. Когда она пришла к морю, то и в самом деле увидела лодку с людьми, которые не знали, как выбраться на берег. Тогда она бросила своё платье в воду, силою молитв превратив его в плот, и поплыла на нем к бедствующим в море людям. Достигнув лодки, она помогла святым безопасно добраться до берега, а они обратили её в христианскую веру. Она стала первой христианкой среди цыган. Так Сара стала прислужницей двух Марий и помогала им крестить своих соплеменников, постепенно в христианство обратились  и другие цыгане.

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

In honor of the rescue at the site of their landing, they erected a small chapel in which there were two Mary and Sarah, they were there and were buried after death. In the XI century on the site of the chapel was built the church, where the remains of the three saints were transferred. To the XV century the village grew to a small town that was inhabited by mozarab (Spanish Christians who adopted the culture and customs of the Arab conquerors, and expelled the country) and perpetual Wanderers and exiles – Gypsies. Sarah Gypsy they prayed. It is called Gypsy Madonna – Saint Sara-La-Kali, "Gypsy Mary," Mary of Egypt, Mary of the Sea.

В честь спасения на месте своей высадки они воздвигли маленькую часовню, в которой остались две Марии и Сара, после смерти они были в ней и похоронены. В XI веке на месте часовни была выстроена церковь, куда были перенесены останки трёх святых. К XV веку деревенька разрослась до небольшого городка, который населяли  мосарабы (испанские христиане, принявшие культуру и обычаи арабских завоевателей и изгнанных за это из страны) и вечные странники и изгнанники – цыгане. Саре-цыганке они и молились. Её ещё называют Цыганская мадонна – Святая Сара ла Кали, «Цыганская Мария», Мария Египетская, Мария Морская. 

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

Gypsies revere her as their Queen, but she is also a mother and all the local Catholics who feel a connection with her. Her fans fall to her knees in front of her, raise a portion of her numerous clothes and head down under her skirts, put their pious heads on her legs. So they pray and when the prayer is completed, they carefully and lovingly put the vesture back on his seat. Then the next person comes.

Цыгане почитают ее, как свою королеву, но она также является матерью и всех местных католиков, которые чувствуют связь с ней. Ее поклонники падают на колени перед ней, приподнимают часть ее многочисленной одежды и опустив голову под ее юбки, кладут свои набожные головы на ее ноги. Так они молятся, и когда молитва завершена, они заботливо и с любовью опускают покровы обратно на своё место. Затем приходит следующий человек.

Involuntarily the question arises: why exactly Sarah, and not one of Marius became the patroness of the Gypsies? Maybe they, therefore, decided to retain their pagan Indian roots, preserving them in the name of "KALI". "KALI" in Sanskrit means "black" and the Sara La Kali – a form of the Hindu goddess of death? Usually the name of the saint is translated as "Black Sarah", but the word "KALI" has one more traditional meaning - "Gypsy".

Невольно возникает вопрос: а почему именно Сара, а не одна из Марий стала покровительница цыган? Может быть, они, таким образом, решили сохранить свои языческие индийские корни, сохранив их в имени «КАЛИ». «КАЛИ» в санскрите означает «черный», а сама Сара ла Кали – лишь форма индусской богини смерти? Обычно имя святой переводится как «Чёрная Сара»,  но у слова «КАЛИ» есть ещё одно традиционное значение – «цыганка».

Or this little deceit on the part of Roma and Mozarabs whose classes were often far removed from the law. Ask good luck the Lord in their sinful crafts directly is not very convenient, and Saint Sara is their own. She will understand everything and explain to her hostesses, and they will tell the Virgin Mary. And the Virgin Mary will persuade the Son and everything will be as it should be. The name and image of Saint Sarah appeared on the horse and the bull Taurus, it was scratched on bullets hunting rifles, tambourines dancers embroidered on Mulet.

Или это небольшое лукавство со стороны цыган и мосарабов, чьи занятия очень часто были далеки от закона. Просить удачи у Господа в своих греховных промыслах напрямую не очень удобно, а Святая Сара – она своя. Она всё поймёт и объяснит своим хозяйкам, а те расскажут Деве Марии. А Дева Мария уговорит Сына и все будет как надо. Имя и изображение святой Сары появилось на лошадиных и бычьих таврах, его выцарапывали на пулях охотничьих ружей, на бубнах танцовщиц, вышивали на мулетах.

I had a very vague idea about the Roma. I mean, how about the people who persecuted only because they do not sit still, do not mix with settled nations. In light of this, it does not look fantastic, and another legend associated with this town. After the ascension of Jesus three Mary arrived in France while maintaining a "Holy Grail", and this holy blood was actually Sarah - daughter of Jesus and Marii Magdaleny.

У меня было весьма смутное представление о цыганах. В смысле, как о народе, который преследуют только за то, что они не сидят на месте, не смешиваются с оседлыми нациями. В свете этого уже не выглядит фантастической и ещё одна легенда, связанная с этим городком. После вознесения Иисуса три Марии прибыли, во Францию сохраняя при себе «Святой Грааль», а этой святой кровью на самом деле была Сара – дочь Иисуса и Марии Магдалины.

Riddles, riddles ......

Загадки, загадки……

And now the church bells in the belfry of the fortresschurch burst out in an anguish of clamour, almost as if they were answering prayer…

Тут зазвонили колокола церкви-крепости, зазвонили мучительно и громко, словно отвечая на мольбу …
Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

The Church his whole appearance more like a medieval castle, that not far from the truth. During the raids of the Saracens, she served as a refuge for the surrounding residents. Powerful apse similar to a dungeon or a corner tower of the fortress, instead of Windows - narrow slits, two battle tiers with the battlements, hanging loopholes - mashikuli.... Above the bell tower at the four doorway, surmounted by three crosses and a weather vane. Inside the temple there is not the paintings - they are replaced with wooden painted figures of saints. The main sculptures are the two Marys in a blue boat and the black Sarah.
Церковь всем своим видом больше похожа на средневековый замок, что не далеко от истины. Во времена набегов сарацин она служила убежищем для окрестных жителей. Мощная апсида похожа на донжон или угловую башню крепости, вместо окон - узкие бойницы, два боевых яруса с зубцами стен, навесные бойницы - машикули.... Над башней - колокольня в четыре проёма, увенчанная тремя крестами и флюгером. Внутри храма нет росписей - их заменяют деревянные раскрашенные фигуры святых. Главные скульптуры - это две Марии в голубой лодке и чернокожая Сара.
Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

Gypsies scattered throughout the world, one holiday of the year gather them together when they honor their patron Saint, black Sarah, whose underground chapel was erected in the little Church of St. Mary, in the famous village of Saint-Marie-de-La-Mer on the coast. Sometimes it seems that here is the ultimate goal of their endless journey.
Цыгане разбрелись по всему свету, один праздник в году собирает их вместе, когда они воздают почести своей святой покровительнице, темнокожей Саре, чья подземная часовня была сооружена в маленькой церкви Святых Марий, в знаменитой деревне Сен-Мари-де-ля-Мер на берегу моря. Порой кажется, что здесь находится конечная цель их бесконечного странствия.
Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

The city became a "Gypsy Mecca" where any Roma-Catholic wants to get there at least once in life. They're coming from all over the world, families, streets, towns, rich Roma help get to the south of France their poor countryman. They bring Sarah new dresses and silver ornaments.
Город стал "цыганской Меккой", куда любой цыган-католик мечтает попасть хотя бы раз в жизни. Едут из всех стран мира, семьями, улицами, посёлками, богатые цыгане помогают добраться до юга Франции своим бедным соплеменникам. Они везут Саре новые платья и серебряные украшения.
Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.

All turning their heads towards the main street where there was a sudden eruption of music and a gush, literally a gush, of white steeds with flowing manes and the Camargue gardiens mounted on them, sombrero on head and trident in hand. They were to form the escort for the Saints in their descent to the sea, and they were clad rather formally in the dress uniform of their profession – beautiful whipcord trousers with black piping, and flower-patterned shirts topped with black velvet coats, and short jackboots. It was a uniform which melted down two different influences into a harmonious and aristocratic unity – Spain and the Far West of America. At their appearance the guitars, rather hesitant at first, burst into a fury of passion and the air throbbed with the warmth of castanets and the swing of Andalusian dances, the whirl of skirts, the snapping of coloured paper streamers. There was just time to salute Sara…

Все повернули головы в сторону главной улицы. Там вдруг зазвучала музыка и хлынул поток, настоящий поток белых лошадок с развевающимися гривами, оседланных камаргскими gardiens в сомбреро и с трезубцами в руках. Они должны были составить эскорт святым Мариям, пока их будут нести к морю, и потому были одеты в парадные костюмы пастухов: красивые габардиновые штаны с черным кантом, рубашки в цветочек, черные вельветовые куртки и короткие сапоги. В этом костюме весьма удачно объединились гармония и аристократизм двух разных культур — испанской и западноамериканской. При появлении gardiens несколько нерешительные поначалу гитары зашлись в безудержной страсти, и воздух запульсировал в ритме горячих кастаньет и андалузского танца, в ритме кружащихся юбок и щелкающих разноцветных бумажных лент серпантина. Пора было идти к Саре
Walls little church were decorated with every kind of ex voto imaginable, depicting shipwreck, accident, fires, earthquakes, acts of violence as well as acts of God; broken heads and limbs, dying children and their parents, overturned boats and horses destroyed by accident … a whole hospital of woes which had been either cured or averted by the Saint who was now waiting for them below stairs, clad in her new vestal gown. But how could they get to her? She stood on a trestle table at the far end of a low crypt or cellar where the lack of oxygen made one instantly begin to suffocate, while the brilliant wave of light from hundreds of candles throbbed and pulsed – for they too were eating your oxygen. Yet light one you must, and place it in the iron chandelier as well as deposit a coin in the offertory box hard by the statue. The dull plonking of coins in the wooden box provided an accompaniment to the low haunting chanting and moaning of the crowd, forever retreating and advancing towards the gorgeous black statue of the Saint. She is black, yes, but the cast of her features is completely European, occidental. Beauty and youth and incorruptibility seem united in her lucent and happy gaze. She looks through everything into a beyond of such perfect felicity that one longs to make the journey with her. The gipsies whimpered and sweated and crossed themselves and muttered in an ecstasy of apprehension and requited love. The other two saints were rather a washout – they were just Biblical walk-on parts, but Saint Sara was bursting with superb unction at what she knew. She looked a darling who was simply burning to whisper the secret to someone – if only there were less noise and singing and general rumpus – for a thousand children added to the complications with their chirping and shoving. And the whole of this sweating humanity was pushed down into a little dark sinus of a crypt where breathing was a torment. How did she not melt, one wondered, for Sara was fashioned in black wax.

Стены церкви были обвешаны дарами, принесёнными ех voto… — изображениями кораблекрушений, несчастных случаев, пожаров, землетрясений, сцен насилия, умирающих детей и их родителей, перевёрнутых судов и гибнущих лошадей… болезней, жертвы которых могли бы наполнить целую больницу, если бы не Сара. Кого-то она исцелила, какого-то уберегла. И теперь святая ожидала благодарных почитателей у подножия лестницы, завёрнутая в новый монашеский плащ. Но как к ней пробраться? Она стояла на грубо сколоченном столе в дальнем конце расположенной в подвале часовни. От нехватки воздуха люди начинали задыхаться, а кругом мерцали сотни свечей, их пламя съедало кислород. Но хотя бы одну свечу надо было зажечь и воткнуть в железный канделябр, а ещё — опустить монетку в ящик для пожертвований, поставленный рядом со статуей. Глухое звяканье монет в деревянном ящике служило аккомпанементом тихому, неумолчному, назойливому пению и стенаниям, то отступающим, то приближающимся к статуе святой. Она была черной, это так, но черты лица были европейскими, западными. В ее сверкающем счастливом взгляде соединились юность, красота и чистота. У нее был редкостный дар видеть то, что спрятано в глубине, самую суть, и у любого человека возникало желание идти за ней. Цыгане плакали, потели, крестились и что-то горячо лепетали — в порыве страха и любви. Двух других святых, Марий, будто бы тут и не было, их воспринимали лишь как безмолвствующих библейских персонажей. Лишь святая Сара, казалось, едва удерживалась, чтобы не рассказать все, что знала. Она была похожа на милую девушку, которой не терпится поведать кому-нибудь заветную тайну — если бы не шум, не пение, не суматоха, к тому же тысячи детей звонким щебетаньем и непоседливостью вносили свою лепту во все это безумие. Вся эта потеющая толпа устремилась вниз, в тесную часовню, где даже дышать было мучительно. Все втайне удивлялись, как святой Саре удавалось не таять, ведь она была сделана из чёрного воска.
Saintes-Maries-de-La-Mer. Санта-Мари-де-ля-Мер.


P.S.

Come back here and I will try and arrange for you to be skried, or read or divined – however you like to put it – by someone reliable, perhaps even our Mothe.

Возвращайтесь сюда, и я постараюсь устроить так, чтобы вам погадали: прочитали или предсказали ваше будущее, называйте это, как хотите. И чтобы это сделал надёжный человек, может быть, даже сама Мать табора.

Divination - the originally gypsy skill passed down from generation to generation - both joy and sorrow for the fortuneteller. If you see trouble and can't do anything - it's hard! It may seem that everything is simple - looked at the map and announced. In fact - a hard work for the soul, for the mind. To see the past, present and future, it is necessary to tune in, to enter into a certain state and focus. And after the session, you need to restore your strength. But when you help people who have found their love or winning malaise, born baby or have reached success in business - is this not happiness?

Гадание – исконно цыганское мастерство, передаваемое из поколения в поколение, –  и  радость, и горе для гадалки. Если ты видишь беду и не можешь ничего сделать – это тяжело! Со стороны может показаться, что все просто – глянул на карты и озвучил. На самом деле – тяжкий труд для души, для ума. Чтобы увидеть прошлое, настоящее, будущее, надо настроиться, войти в определённое состояние и сосредоточиться. А после сеанса следует восстановить силы. Но когда тебя благодарят люди, нашедшие свою любовь или победившие недуг, родившие малыша или достигшие успехов в бизнесе, – разве это не счастье?